Неточные совпадения
Снег
поднимался против них с мостовой, сыпался
на головы с крыш домов,
на скрещении
улиц кружились и свистели вихри.
Обошедши все дорожки, осмотрев каждый кустик и цветок, мы вышли опять в аллею и потом в
улицу, которая вела в поле и в сады. Мы пошли по тропинке и потерялись в садах, ничем не огороженных, и рощах. Дорога
поднималась заметно в гору. Наконец забрались в чащу одного сада и дошли до какой-то виллы. Мы вошли
на террасу и, усталые, сели
на каменные лавки. Из дома вышла мулатка, объявила, что господ ее нет дома, и по просьбе нашей принесла нам воды.
Еще одинокий глаз головы был устремлен
на окно, а уже рука, давши знак десятскому, держалась за деревянную ручку двери, и вдруг
на улице поднялся крик…
Поднялся гам
на всю
улицу.
Быстро
поднявшись на ноги, он ударял себя в грудь и торжественно отправлялся по
улицам, оповещая громким голосом...
Стертые вьюгами долгих зим, омытые бесконечными дождями осени, слинявшие дома нашей
улицы напудрены пылью; они жмутся друг к другу, как нищие
на паперти, и тоже, вместе со мною, ждут кого-то, подозрительно вытаращив окна. Людей немного, двигаются они не спеша, подобно задумчивым тараканам
на шестке печи. Душная теплота
поднимается ко мне; густо слышны нелюбимые мною запахи пирогов с зеленым луком, с морковью; эти запахи всегда вызывают у меня уныние.
Дела
на приисках у старика Бахарева поправились с той быстротой, какая возможна только в золотопромышленном деле. В течение весны и лета он заработал крупную деньгу, и его фонды в Узле
поднялись на прежнюю высоту. Сделанные за последнее время долги были уплачены, заложенные вещи выкуплены, и прежнее довольство вернулось в старый бахаревский дом, который опять весело и довольно глядел
на Нагорную
улицу своими светлыми окнами.
Сидевшие
на крыльце мужики видели, как из окна волости шлепнулся бродяга
на землю, быстро
поднялся на ноги и, размахивая своею палкой, быстро побежал по самой средине
улицы дробною, мелкою рысцой, точно заяц.
Старики расцеловались тут же
на улице, и дальше все пошло уже честь честью. Гость был проведен в комнату Харитона Артемьича, стряпка Аграфена бросилась ставить самовар,
поднялась радостная суета, как при покойной Анфусе Гавриловне.
К облаве побежали работники, что оставались
на деревенской
улице, шум
поднялся еще больше, весь народ в Осиповке до последнего ребенка проснулся.
Разговор шел деловой: о торгах, о подрядах, о ценах
на товары. Некоторые из крестьян поставляли в казну полотна, кожи, солдатское сукно и проч. и рассказывали,
на какие нужно
подниматься фортели, чтоб подряд исправно сошел с рук. Время проходило довольно оживленно, только душно в комнате было, потому что вся семья хозяйская считала долгом присутствовать при приеме. Даже
на улице скоплялась перед окнами значительная толпа любопытных.
Лихонин поспешно
поднялся, плеснул себе
на лицо несколько пригоршней воды и вытерся старой салфеткой. Потом он поднял шторы и распахнул обе ставни. Золотой солнечный свет, лазоревое небо, грохот города, зелень густых лип и каштанов, звонки конок, сухой запах горячей пыльной
улицы — все это сразу вторгнулось в маленькую чердачную комнатку. Лихонин подошел к Любке и дружелюбно потрепал ее по плечу.
Сначала пришлось долго
подниматься на гору по бульвару, потом идти через большую базарную площадь; тут Иван Иваныч справился у городового, где Малая Нижняя
улица.
Мы миновали православное кладбище,
поднявшись на то самое возвышение дороги, которое когда-то казалось мне чуть не краем света, и откуда мы с братом ожидали «рогатого попа». Потом и
улица, и дом Коляновских исчезли за косогором… По сторонам тянулись заборы, пустыри, лачуги, землянки, перед нами лежала белая лента шоссе, с звенящей телеграфной проволокой, а впереди, в дымке пыли и тумана, синела роща, та самая, где я когда-то в первый раз слушал шум соснового бора…
Забегали квартальные,
поднялась чистка
улиц;
на столбах водворяли давно побитые фонари, в суде мыли полы, подшивали и заканчивали наспех дела.
Улица была в тени, но за огородами, между двумя черными крышами,
поднималась луна, и
на ней резко обрисовывались черные ветки дерева, уже обнаженного от листьев.
Поднявшись на гору мимо какой-то высокой белой стены, он вошел в
улицу разбитых маленьких домиков, беспрестанно освещаемых бомбами. Пьяная, растерзанная женщина, выходя из калитки с матросом, наткнулась
на него.
Мартемьян Иванов загромыхал по каменным ступеням лестницы и, выправившись из калитки, побежал было по
улице вдогонку за похитителями, но
на десятом шагу упал и, медленно
поднявшись, начал, сидя, переобуваться.
Дорога из Мурмосского завода проходила широкою
улицей по всему Туляцкому концу, спускалась
на поемный луг, где разлилась бойкая горная речонка Култым, и круто
поднималась в гору прямо к господскому дому, который лицом выдвинулся к фабрике. Всю эту дорогу отлично было видно только из сарайной, где в критических случаях и устраивался сторожевой пункт. Караулили гостей или казачок Тишка, или Катря.
Холодный ветер взметал за ними пыль
на улицах местечка. Сзади, среди слепых
поднялся говор и ссоры из-за данных Петром денег…
Надо было долго стучать у Виргинского: все давно уже спали. Но Шатов изо всей силы и безо всякой церемонии заколотил в ставню. Цепная собака
на дворе рвалась и заливалась злобным лаем. Собаки всей
улицы подхватили;
поднялся собачий гам.
С
улицы все больше подходило народа, и один за другим люди молча, вытягивая шеи,
поднимаясь на носки, втискивались в переулок.
Я пошел вниз по
улице. Решил сделать большой конец, прежде чем опять подойти к окну. Спустился до Площадной, по Площадной дошел до Петровской,
поднялся до Верхне-Дворянской.
На углу никого уже не было. С другой стороны подошел к дому Николаевых.
Он выбежал стремглав
на улицу и помчался по направлению к дому Поваляева. Добежавши, схватил камень и пустил его в окно. Стекло разбилось вдребезги; в доме
поднялась суматоха; но Гришка, в свою очередь, струсил и спасся бегством.
В этот момент толпа
на улице глухо загудела, точно по живой человеческой ниве гулкой волной прокатилась волна. «Едет!.. Едет!..» —
поднялось в воздухе, и Студеная
улица зашевелилась от начала до конца, пропуская двух верховых, скакавших к господскому дому
на взмыленных лошадях во весь опор. Это и были давно ожидаемые всеми загонщики, молодые крестьянские парни в красных кумачных рубахах.
В этот же самый день, часу в восьмом вечера, Василий Свитка слез с извозчичьих дрожек
на углу Канонерской
улицы в Коломне и спешно
поднялся по лестнице большого каменного дома.
На одной из дверей, выходивших
на эту лестницу, была прибита доска с надписью: «Типография И. Колтышко». Он постучался и спросил управляющего типографией. Рабочий, отворивший дверь, проводил его в типографскую контору. Там сидел и сводил какие-то счеты человек лет тридцати, довольно тщедушной, рыжеватой наружности.
В начале шестого часа, когда совсем уже стемнело, Свитка привез Хвалынцева
на угол Канонерской
улицы и
поднялся в ту хорошо знакомую ему квартиру,
на дверях которой сияла медная доска с надписью: «Типография И. Колтышко». Тот же самый рыженький Лесницкий
на высоком табурете сидел за высокой конторкой и сводил какие-то счеты.
— Хорошо, я сейчас же отнесу их… — отвечал Савин, и, не
поднимаясь наверх, быстро вышел
на улицу, но лишь завернув за угол в первый переулок, прочел телеграмму, написанную
на полулисте почтовой бумаги.
— Здорово, матушка! Что, аль
на улицу еще не выходила? — прокричал Лукашка, поддерживая ружье и
поднимаясь на крыльцо.
Матвей ждал Дыму, но Дыма с ирландцем долго не шел. Матвей сел у окна, глядя, как по
улице снует народ, ползут огромные, как дома, фургоны, летят поезда.
На небе,
поднявшись над крышами, показалась звезда. Роза, девушка, дочь Борка, покрыла стол в соседней комнате белою скатертью и поставила
на нем свечи в чистых подсвечниках и два хлеба прикрыла белыми полотенцами.
Борк
поднялся с своего места и вскоре ушел, одевшись,
на улицу.
Собака взглянула
на него здоровым глазом, показала ещё раз медный и, повернувшись спиной к нему, растянулась, зевнув с воем.
На площадь из
улицы, точно волки из леса
на поляну, гуськом вышли три мужика; лохматые, жалкие, они остановились
на припёке, бессильно качая руками, тихо поговорили о чём-то и медленно, развинченной походкой, всё так же гуськом пошли к ограде, а из-под растрёпанных лаптей
поднималась сухая горячая пыль. Где-то болезненно заплакал ребёнок, хлопнула калитка и злой голос глухо крикнул...
Кожемякин
поднялся, не желая — зевнул, поглядел вдоль
улицы, в небо, уже начинавшее краснеть,
на чёрные холмы за городом и нехотя ушёл.
Ветхая просвирня бежала, подпрыгивая и подскакивая, как бегают дурно летающие птицы, прежде чем им
подняться на воздух, а Варнава шел тихо; но тем не менее все-таки трудно было решить, могла ли бы просвирня и при таком быстром аллюре догнать своего сына, потому что он был уж в конце
улицы, которую та только что начинала.
Было еще темно, но кое-где в домах уже засветились огни и в конце
улицы из-за казармы стала
подниматься бледная луна. Лаптев сидел у ворот
на лавочке и ждал, когда кончится всенощная в церкви Петра и Павла. Он рассчитывал, что Юлия Сергеевна, возвращаясь от всенощной, будет проходить мимо, и тогда он заговорит с ней и, быть может, проведет с ней весь вечер.
Улица поднималась на невысокий холм, и за ним снова был спуск, и перегиб
улицы меж двух лачуг рисовался
на синем, вечереющем, печальном небе. Тихая область бедной жизни замкнулась в себе и тяжко грустила и томилась. Деревья свешивали ветки через забор и заглядывали и мешали итти, шопот их был насмешливый и угрожающий. Баран стоял
на перекрестке и тупо смотрел
на Передонова.
Яша сразу обессилел: он совсем забыл про существование Наташки и сынишки Пети. Куда он с ними денется, ежели родитель выгонит
на улицу?.. Пока большие бабы судили да рядили, Наташка не принимала в этом никакого участия. Она пестовала своего братишку смирненько где-нибудь в уголке, как и следует сироте, и все ждала, когда вернется отец. Когда в передней избе
поднялся крик, у ней тряслись руки и ноги.
В конце
улицы, из-за крыш домов
на небо
поднимались густые, сизые и белые облака.
Домой идти ему не хотелось, —
на душе было тяжко, немощная скука давила его. Он шёл медленно, не глядя ни
на кого, ничем не интересуясь, не думая. Прошёл одну
улицу, механически свернул за угол, прошёл ещё немного, понял, что находится неподалёку от трактира Петрухи Филимонова, и вспомнил о Якове. А когда поравнялся с воротами дома Петрухи, то ему показалось, что зайти сюда нужно, хотя и нет желания заходить.
Поднимаясь по лестнице чёрного крыльца, он услыхал голос Перфишки...
Но изумление его приняло гораздо большие размеры, когда при первом слове, к ней обращенном, она вдруг
поднялась, оттолкнула предложенную руку и, выбежав
на улицу, чрез несколько мгновений исчезла в молочной мгле тумана, столь свойственного шварцвальдскому климату в первые осенние дни.
Спустясь по осклизшим трехпогибельным ступеням с империала, Долинский торопливо пробежал две
улицы и стал
подниматься на свою лестницу. Он очень озяб в своем сильно поношенном пальтишке и дрожал; под мышкой у него было несколько книг и брошюр, плохо увернутых в газетную бумагу.
— Маша, я ее отыскал и сказал ей, чтобы она подождала тебя завтра утром. Ты поедешь одна. Третий человек тут лишний, особливо мужчина. Никаких ни рекомендаций, ни объяснений вам не нужно. Вы облобызаете друг друга, поплачете, и прекрасно. Вот тебе адрес: за Цепным мостом,
на Дерптской
улице № 27. Остановись у ворот, войдешь
на двор, в левом углу деревянный флигель, с такой галдарейкой, ты знаешь.
Поднимись по лестнице, вторая дверь направо.
Надо было перейти
улицу. Я больше тащилась, чем шла. С подъезда мы
поднялись во второй этаж. Когда я очутилась
на площадке перед дверью, у меня вдруг прошла моя слабость. Мне сделалось неловко, совестно. Хоть назад бежать! Но человек отпер дверь, и мы вошли. В комнатах было очень натоплено. Вся кровь бросилась мне сейчас в голову.
Поднялись на площадку, повернули влево. Пошли и каменные дома купеческой постройки. Въехали в узковатую немощеную
улицу.
Лаевский
поднялся лениво, с головокружением, и, зевая, шлепая туфлями, пошел в соседнюю комнату. Там у открытого окна
на улице стоял один из его молодых сослуживцев и раскладывал
на подоконнике казенные бумаги.
Сквозь вой и грохот и колокола прорвался сигнал автомобиля, и тотчас Кальсонер возвратился через главный вход, — Кальсонер бритый, мстительный и грозный. В зловещем синеватом сиянии он плавно стал
подниматься по лестнице. Волосы зашевелились
на Короткове, и, взвившись, он через боковые двери по кривой лестнице за органом выбежал
на усеянный щебнем двор, а затем
на улицу. Как
на угонке полетел он по
улице, слушая, как вслед ему глухо рокотало здание «Альпийской розы...
Лишь только подъехали они к Кучкову валу, идущему от Сретенского монастыря по Москву-реку,
на реке, за Великой
улицей (набережной, в стороне Кремля),
поднялся дымный столб, все гуще и гуще, так что новые струи дыма образовали исполинскую витую колонну, с украшениями небывалого ордена, подпиравшую небо.
На Фурштадтской
улице, почти в самом ее начале, по правой руке, по направлению к Воскресенскому проспекту, останавливалось множество карет у шикарного подъезда роскошного дома, и многочисленные гости, мужчины, дамы, закутанные в дорогие шубы и ротонды,
поднявшись по лестнице до бельэтажа, входили в открытые настежь двери.
Вероятно, оттого, что я выбегал
на улицу без шапки и калош, у меня
поднялся сильный жар. Горело лицо, ломило ноги… Тяжелую голову клонило к столу, а в мыслях было какое-то раздвоение, когда кажется, что за каждою мыслью в мозгу движется ее тень.
Гулкий шум мягкими неровными ударами толкался в стёкла, как бы желая выдавить их и налиться в комнату. Евсей
поднялся на ноги, вопросительно и тревожно глядя
на Векова, а тот издали протянул руку к окну, должно быть, опасаясь, чтобы его не увидали с
улицы, открыл форточку, отскочил в сторону, и в ту же секунду широкий поток звуков ворвался, окружил шпионов, толкнулся в дверь, отворил её и поплыл по коридору, властный, ликующий, могучий.